Шурф Лонли-Локли


 

***

Я работаю оператором на пульте охраны. Неплохая работа: сидишь, принимаешь звонки от людей, установивших сигнализацию в квартирах.Когда они сдают объект, ты должен произвести проверку – закрыты ли все двери, окна, не срабатывает ли какой-либо детектор. Это просто – хозяин включает сигнализацию и нажимает «отбой» на телефоне. Если всё правильно, то связь не прервется, а лампочка у меня на пульте мигнёт.

Ну а когда они хотят снять квартиру с наблюдения, они должны выключить сиггнализацию, позвонить на пульт, и сказать ключевое слово – на каждый день разное, — которое им говорит оператор каждый раз, когда они сдают объект.
У каждого объекта есть свой числовой код, хозяин должен называть его и свои фамилию каждый раз, когда звонит на пульт.
В общем, довольно скучная работа, хотя бывают и ограбления. Но в большинстве случаев все выезды группы захвата – просто ложная тревога.
Иногда люди не успевают снять сигнализацию за пять минут. Тогда считается, что объект находится под угрозой. Хотя чаще всего люди просто забывают, что надо выключить сигнализацию.
В группе захвата рассказывают много всяких интересных историй о клиентах и ограблениях.
У меня же работа простая – принял объект, снял объект или оповестил об угрозе.
Но недавно произошел странный случай, о котором я даже не знаю, что думать.
Надо сказать, иногда, довольно редко, бывает очень любопытно слушать, как люди сдают и принимают объекты. Некоторые устали, раздражены, некоторые смеются, шутят, иногда даже анекдоты рассказывают. Бывают пьяные – с такими тяжелее всего, поди пойми, не стукнули его по голове, да не заставили позвонить?
Женские голоса, мужские, детские, взрослые, низкие, высокие, с акцентом и без.
Сначала это интересно, потом привыкаешь.
Но три дня назад я столкнулся с тем, с чем ещё ни разу не сталкивался.
Был вечер субботы, где-то часов шесть. Раздался звонок. Я поднял трубку.
Мужской голос произнес:
— Здравствуйте. Двадцать пять, тридцать один, Павленко.
— Проверка.
Проверка прошла успешно.
— Двадцать один, Волга. Девятнадцатый.
Девятнадцатый – это я. Оператор должен говорить свой кодовый номер, чтоб в случае претензий со стороны клиента, проще было разбираться в ситуации – я же работаю не один.
Прошло примерно полчаса. Звонок. Женский голос, странный, почти плачущий.
— Здравствуйте. Двадцать пять, тридцать один, Павленко. Двадцать один, Волга.
— Снимаю, Девятнадцатый.
Забыла что-то? Поссорились?
Проходит ещё пятнадцать минут. Звонок. Снова она.
— Здравствуйте. Двадцать пять, тридцать один, Павленко.
— Проверка.
Всё в порядке.
— Двадцать один, Волга. Девятнадцатый.
Ну и ну, думаю. Проходит десять минут. Звонок. В трубке мужской голос.
— Здравствуйте. Двадцать пять, тридцать один, Павленко. Двадцать один, Волга.
— Снимаю, Девятнадцатый.
— Скажите, а моя жена давно сдавала квартиру?…
Ну, думаю я…
— Нет, не очень. Минут десять назад.
— Спасибо.
Проходит пять минут. Звонок. Уже догадываюсь, кто это.
— Здравствуйте. Двадцать пять, тридцать один, Павленко. Двадцать один, Волга.
— Проверка…
Проверяем, всё в норме.
— Двадцать один, Волга. Девятнадцатый.
— …Извините, а если моя жена придет, не могли бы вы передать ей, что я неправ, и чтобы она оставалась дома?
— Вы знаете, — говорю я несколько удивленно, — вообще-то…
— Пожалуйста! Я её уже обыскался! Ну хотите, я вам потом денег дам? Пожалуйста!
— Нет, понимаете, здесь не один оператор…
— Очень вас прошу! Ну если на вас попадет хотя бы…
— …
— Прошу вас!
— Хорошо.
— Огромное спасибо! Огромное! До свиданья! Ещё раз спасибо.
Короткие гудки. Я себя чувствую не своей тарелке. Ввязался во что-то… Вечно так.
Клял я себя минут пятнадцать. Потом позвонила она.
— Здравствуйте. Двадцать пять, тридцать один, Павленко. Двадцать один, Волга.
— Снимаю, Девятнадцатый… Извините… Ваш муж просил передать, что он неправ, и чтобы вы остались дома.
— …
Короткие гудки. Чувствую себя кретином.
Через минуту звонок.
— Двадцать пять, тридцать один, Павленко. Двадцать один, Волга. Извините… А он не сказал, куда пошел?
— …Я так понял, что он пошел вас искать…как мне показалось.
— А-а… Спасибо. Извините.
— Не за что.
Да, думаю, голосовая почта нового поколения… Хоть патент бери.
Проходит ещё полчаса. Сижу как на иголках, подскакиваю уже от каждого звонка.
Вдруг – снова она.
— Здравствуйте. Двадцать пять, тридцать один, Павленко.
— Да-да?
— Я… наверное… пойду его поищу… Вы, если он придет, скажите, чтобы не уходил, я скоро вернусь.
— …Хорошо.
— …
— Проверка.
Проверка проходит успешно.
— Двадцать один, Волга. Девятнадцатый.
— …И, если можно… передайте ему, что это я виновата…
— Хорошо.
— Спасибо вам большое. Вы очень хороший человек.
И гудки.А теперь я даже не знаю, что мне делать, потому что прошло три дня, а квартиру никто так с наблюдения и не снимал.

****

Студия. Кресла обтекаемой формы плавают в воздухе. Источники света – шары, без видимой опоры висящие в воздухе. В одном из кресел сидит молодой мужчина редкой красоты с поразительно умными и ясными глазами. Это ведущий.В е д у щ и й. Здравствуйте, дорогие со-внимающие. Я Утрехт УмбарОвич и сегодня в гостях у пере-дачи «Как же это было» сэр Александр Валерьевич Чередников – лауреат специальной Нобелевской премии по астрофизике, обладатель ордена Золотого Руна, ордена Андрея Первозванного, герой России, Человек, Нашедший милых, добрых СпутнЯков.Во втором кресле появляется молодо выглядящий мужчина, не такой красивый, как ведущий, но с ещё более умными и ясными глазами.В е д у щ и й. Здравствуйте, Александр Валерьевич!
А л е к с а н д р. Доброго вам вечера, Утрехт. Здравствуйте, дорогие зрители… простите, со-внимающие. (бормочет) Никак не могу привыкнуть.
В е д у щ и й. (улыбаясь) Перемены происходят слишком быстро?
А л е к с а н д р. (иронично) Да-да. Немного быстро. Совсем чуть-чуть.
В е д у щ и й. Расскажите, Александр Валерьевич, как же это всё было? Как это всё начиналось?
А л е к с а н д р. (слегка улыбается) Сегодня я расскажу эту историю в юбилейный, 999-ый раз.
В е д у щ и й. (смеется).
А л е к с а н д р. Всё началось в далёком 2006 году… А именно 3 марта 2005. Именно тогда ПСА…
В е д у щ и й. (встает по стойке «смирно»).
А л е к с а н д р. …которого друзья тогда знали, в основном, как Шурфа, пришел ко мне в гости…
В е д у щ и й. (садится).
А л е к с а н д р. Он рассказал мне о проекте SETI@Home…,
В е д у щ и й. (встает по стойке «смирно»).
А л е к с а н д р. …который успешно работал тогда уже третий год.
В е д у щ и й. (садится).
А л е к с а н д р. Я, честно говоря, услышал об этом проекте впервые, однако Шурф, можете не вставать, настолько красочно живописал мне его, что мы в этот же день поставили на компьютер – а в те времена необходимо было довольно долго принимать информацию из Вирта (который тогда назывался Интернет) – на специальное устройство для хранения информации. После этого получили свой кусочек записи радиошума из космоса, который мой компьютер и начал анализировать. И именно в нем содержался, как вы знаете Зов (сидите) милых, добрых Спутняков…
В е д у щ и й. (нежно) Милых, добрых Спутняков…
А л е к с а н д р. Ну а потом – вы помните — милые, добрые Спутняки получили от нас Ответ. Была налажена Связь, и они попросили Посланников, причем именно того, кто нашел Зов и того, кто этому содействовал. (Улыбается). ООН организовало специальную комиссию, и выбрало несколько человек, однако милые, добрые Спутняки согласились только на меня и Шурфа (сидите-сидите). Ну а дальше вы всё знаете… Они передали нам все свои технологии, все свои знания… (Усмехается) Вы помните, что такое болезнь?
В е д у щ и й. Я – нет. Но, в общем, я знаю, что это такое.
А л е к с а н д р. Вот видите… Я не буду рассказывать вам про то время. Сейчас мы называем его Эрой Смерти, а тогда такое количество Смерти было нормой… Ну а теперь…
В е д у щ и й. (нежно) Милые, добрые Спутняки…
А л е к с а н д р. (задумчиво) Милые, добрые Спутняки…(оба молчат)В е д у щ и й. (очнувшись) Спасибо вам, Александр Валерьевич, что пере-шли, что поделились с нами своми воспоминаниями. Мы с огромным удовольствием со-вняли им.
А л е к с а н д р. Не за что. Как говорили тогда, приятно было пообщаться.
В е д у щ и й. До свиданья, Александр Валерьевич.
А л е к с а н д р. До свиданья.

(Александр исчезает).

В е д у щ и й. Дорогие со-внимающие, сегодня с вами была пере-дача «Как же это было» и я – Утрехт Умбарович. Спонсор сегодняшней пере-дачи – компания «БСМ». Мясо милых, добрых Спутняков – это дёшево, вкусно и полезно! До свиданья, внимайте счастливо.


****
Был чудесный летний день.
Нет.
Начнем по-другому.
Наступил Тот Самый День.
Случайно он оказался к тому же чудесным и летним.
Тем Самым Днем он был для молодого человека, который с мечтательным выражением лица шел по улице.
Вы представляете себе молодого человека с мечтательным выражением лица? Те, кто со мной знаком, могут представить в этой роли меня. Всем остальным я предлагаю вообразить любого темноволосого молодого человека среднего роста, худощавого и неброско одетого.
Итак, для молодого человека наступил Тот Самый День, и он шел по улице с мечтательным варажением лица.
Будем считать, что нам известно, очем он думал.
«Ну вот, наконец-то… Пять лет! Боже мой! Пять лет! Сколько же всего я пережил… Нет, папа прав — необходимый опыт. Абсолютно необходимый… Бесценный… И к тому же, как я мог ещё быть уверен? С такими деньгами! А все эти курицы из высшего общества! Ненавижу!»
Тут молодой человек зябко передернул плечами, хотя, повторюсь, на улице стоял чудесный летний день.
«Да-а… Эта жуткая квартира… А эта работа…На заводе! Подъем в пять утра! И зарядка! И зарядка! А потом этот тупой офис… Кошмар. Учитывая, что вся «Сити-Груп» принадлежит папе… А потом это… я нимагу — охранником!»
Он улыбнулся.
«Впрочем, ребята-то хорошоие оказались, по-любому. Клуб, ну надо же… весёлых и находчивых, блин. Нет, надо будет их в бизнес взять… Не всех, но…
Ох, черт, не могу больше!»
Он свернул к очень дорогому магазину одежды. Через час он вышел из него одетый по-другому. СОВСЕМ по-другому, вы понимаете, да?
Посмотрим, что он думает.
«Идиоты! «Никогда не видели «алмазных» кредиток». Кретинская страна. Впрочем, черт с ними. Надо купить цветы.»
(Он купил цветы.)
«Ну вот. Черт, волнуюсь, блин. Нет, она обрадуется. Да точно! Я бы на её месте вообще бы умер от восторга! Не очень, конечно, клево, что я ей пять лет лапшу на уши вешал, но как я мог быть иначе уверен, что ей я нужен, а не мои деньги?! А теперь — весь мир у её ног. Вуаля!»
Он подошел к Тому Самому Дому.
«Надо будет потом выкупить всё здание. На память. Да и то, кстати, тоже. Хороший бизнес можно сделать вообще.»
Вот и Та Самая Дверь.
«Где там ключ? А, вот он. Та-ак…»
— Милая!
ничего не понимаю. Откуда эти цветы? Это же голландские тюльпаны. Боже, они повсюду! Откуда?
— Милый!
— Э-э-э, понимаешь, я хотел тебе сказать…
ЧТО ЭТО? Это же работа Диора? Кристиан сам мне шил, пока я не начал эту катавасию, его почерк я ни с кем не спутаю. Что происхо
— Э-э-э, понимаешь, я хотела тебе сказать…
— …Дело в том, что я не совсем тот, за кого себя выдавал…
— …Дело в том, что я не совсем тот, за кого себя выдавала…
Д р а м а т у р г выходит на сцену. Он немолод. Он одет просто, но строго. В правой части сцены стоит письменный стол и стул. На столе бумага, ручка, бутылка вина, бокал.
Д р а м а т у р г проходит к столу и садится за него. Наливает вино в бокал. Движения его неторопливы, размерены.
Он берет в левую руку ручку. Подвигает к себе бумагу.
Свет медленно гаснет.
Освещается центральная часть сцены.
На ней зрители видят двух людей в скромной небольшой комнате: юношу и девушку. Девушка сидит на кровати и шьет. Юноша сидит вполоборота к зрителям за столом. Он что-то пишет, поминутно задумываясь.
М а р к Послушай, Лайза, как ты думаешь, а может мне позволить ему победить? Победить себя, понимаешь?
Л а й з а (задумывается)
М а р к Возможно, он найдет в себе силы противостоять этим всем… наваждениям. В конце концов, у него должно быть что-то сверхчеловеческое. У нас у всех это есть.
Л а й з а Я не уверена, что в этих условиях у него есть шанс… вспомнить об этом.
М а р к Но почему?
Л а й з а Он остался один. Совершенно один. Ему не для кого всё это показывать.
М а р к Может быть, он сможет.
Л а й з а Думаю, нет.
М а р к Послушай, ну хорошо, представь сама: ты на его месте. В одну секунду все, все люди, кроме тебя погибают. Что ты будешь делать?
Л а й з а (спокойно) Вероятно я сойду с ума.
М а р к (взволнованно) Но в чем это будет выражаться?
Л а й з а Я не знаю. Я никогда не сходила с ума, знаешь.(гаснет свет)Освещается правый угол сцены. Д р а м а т у р г отрывается от своей работы и отпивает вино из бокала; положив бокал, широко что-то отчеркивает на листе и продолжает писать.(свет гаснет)

Освещается центр сцены. Обстановка не изменилась, за исключением того, что М а р к наполовину лежит на столе, как будто уснув.

Л а й з а Марк?

(подбегает к нему)

Л а й з а Марк?!

(тормошит его, щекочет)

Л а й з а Марк! Перестань! Это не смешно!

(начинает плакать)

Л а й з а Марк! Нет!

(плача, стаскивает его со стула на пол, слушает сердце, пытается неумело делать искусственное дыхание. Её рыдания усиливаются. Вскакивает, бежит к телефону, звонит, стоит, плача. Жмет на отбой, звонит ещё, ждет, звонит ещё. Движения замедляются, она без сил опускается на пол, рыдания превращаются в вой. Она кричит. Потом замолкает. Она лежит подобрав под себя ноги, её плечи вздрагивают. Так проходит некоторое время. Вскоре она поднимает голову. Судорожно всхлипывая, она подходит к телу М а р к а. С трудом затаскивает его на постель. С горестным криком целует его. Остается лежать, словно навзничь упав на него).

(свет гаснет)

Освещается правый угол сцены. Д р а м а т у р г пишет. Внезапно он перестает, откладывает ручку и задумывается. Немного подумав, он вновь принимается за работу. Он вновь что-то отчеркивает.

(гаснет свет)

Освещается центр сцены. На ней мы видим ту же комнату, что и в начале. На ней Л а й з а и М а р к, каждый занят своим делом.

М а р к Слушай, Лайза, мне кажется в моем герое слишком много меня самого.
Л а й з а Это закономерно, нет так ли?
М а р к Нет! Я не хочу этого.
Л а й з а (молчит)
М а р к Я не хотел бы оказать в подобной ситуации. Я хотел бы этого меньше всего.
Л а й з а Откуда ты знаешь, что этот герой похож на тебя? Разве ты знаешь наверняка, как бы ты повел себя?
М а р к (нерешительно) Ну, наверное… Я бы… Ну не знаю… Меня бы это потрясло, но потом… я бы, наверное, попытался бы выжить, найти кого-то…
Л а й з а (перебивает) Никого нет. И если это произойдет прямо сейчас, ты будешь это знать – ведь это твой сюжет.
М а р к Нет, ну… Ну да. Но вдруг кто-то остался, может быть это не только мой сюжет… И вообще как-то… (его голос крепнет) придется кого-нибудь искать! Иначе нет никакого смысла жить дальше.
Л а й з а Смысла жить вообще нету, ты же помнишь. Жизнь сама по себе смысл.
М а р к Ну, я хотел сказать у меня не будет ни одной, даже самой микроскопической причины – чтобы жить дальше.
Л а й з а И ты будешь искать?
М а р к Ну да. А ты? Что ты будешь делать?
Л а й з а Ты меня уже спрашивал. Не знаю… Наверное, умру.
М а р к Но почему?
Л а й з а Потому что мне некого искать. У меня есть ты. И другого тебя больше не будет.
М а р к Но…

(свет гаснет на секунду, потом вновь освещает центр сцены)

Л а й з а лежит на кровати. М а р к смотрит на неё.

М а р к Ты чего?
Л а й з а (молчит)
М а р к Лайза!
Л а й з а (молчит)
М а р к Лайза! Перестань! (смеётся) Сейчас защекочу.

(подходит к кровати, щекочет Л а й з у. Увидев, что она не двигается, садится на кровать, нерешительно слушает, стучит ли её сердце. Потрясенно смотрит на неё. Слушает ещё раз. Без сил сползает с кровати, негромко повторяя её имя)

М а р к Лайза… нет… Лайза.

(вдруг вскакивает, бежит к телефону. Его шатает, как пьяного. Он спотыкается, падает у телефона. Поднимается, судорожно хватает трубку, звонит. Звонит. Звонит.)

М а р к (всё громче) Нет. Нет. Нет! Нет!!

(швыряет телефон. Подбегает к Л а й з е. Он плачет, не замечая этого).
М а р к (кричит) Нет! Я не хотел! Я пошутил!! Верните её! Верните всех. (рыдания душат его).

(подбегает к столу, начинает судорожно рвать свои тексты)

М а р к Я всё порву! Всё порву! Я больше не буду! Верните! Пожалуйста…

(опускается на колени)

М а р к (всё тише) Пожалуйста… Довольно… Больше не надо. Давайте вернемся… Я молю вас. Я молю Тебя…

(умолкает)

(какое-то время стоит на коленях, потерянно смотря перед собой)

М а р к (вдруг принимая какое-то решение, очень тихо) Это я виноват. Это я виноват.

(раздумывает)

М а р к(бормочет) Надо переписать. Надо переписать.

(ложится на живот, чуть развернувшись, но лицом к зрителям. В левой руке у него ручка. Он что-то начинает писать на ближайшем обрывке).

М а р к (бормочет) «Д р а м а т у р г выходит на сцену. Он немолод. Он одет просто, но строго. В правой части сцены стоит письменный стол и стул. На столе бумага, ручка, бутылка вина, бокал…»

М а р к (смеется, оглядывается на Л а й з у, смеется. Хохочет. Хохот переходит в плач)

(свет гаснет)

(свет освещает правый угол сцены)

Д р а м а т у р г улыбается. Он пишет. Затем он вновь пьет вино. И вновь делает широкий отчерк.

(свет гаснет)

Освещается центр сцены. На ней мы видим ту же комнату, что и в начале. На ней Л а й з а и М а р к, каждый вновь занят своим делом.

Л а й з а Марк…
М а р к Да?
Л а й з а А ты не думал – может, оставить двоих в этом мире?
М а р к Это жестоко.
Л а й з а Почему?
М а р к Потому что такое испытание не перенесет ни одна любовь! Все эти шероховатости, все мелочи, которые сглаживаются повседневной жизнью, общением с другими людьми – всё это вылезет наружу. Да они убьют друг друга!
Л а й з а (горячо) Нет! Нет! Наоборот, они будут держаться друг за друга – ведь у них не остаётся другого выбора!
М а р к (тоже увлекаясь) Вот именно! У них нет выбора. И их привязанность, какой бы нежной она ни была, превратится в цепь!
Л а й з а (возмущенно) Неправда!
М а р к (убеждающе) Правда. Правда.
Л а й з а (вскакивает) Но как же? Почему? Неужели ты думаешь, что, например, мы с тобой сделаем друг другу что-то плохое?
М а р к (молчит)
Л а й з а Ответь мне!
М а р к (нерешительно) Ну, нет, наверное… Наверное, нет.
Л а й з а Тогда почему ты не согласен?
М а р к Ну, понимаешь… Я не знаю… Мне надо подумать.
Л а й з а (надувает губы) Ты меня не любишь!
М а р к (быстро) Они к о н е ч н о будут вместе и будут счастливы вдвоем!
Л а й з а Ты специально это говоришь!
М а р к (патетично) Нет! Они будут любить друг до конца своих дней!
Л а й з а Прекрати!
М а р к (патетично) Их любовь будет сиять в этом мире, как прекрасный цветок, и боги будут завидовать им, глядя на пустынную землю!
Л а й з а (смеется) Негодяй!
М а р к (смеется, но продолжает проникновенно) И у них будут д е т и.
Л а й з а Что? Что ты сказал?! (бросает в него подушкой)
М а р к (уворачивается) И они вновь воссоздадут род человеческий…
Л а й з а (грустно) Идиот.
М а р к (возмущенно) Почему?
Л а й з а Потому что нас только двое. Через поколение в детях вылезут рецессивные гены. Ну и так далее.

(садится на кровать)

М а р к Ну… Боги даруют нам чудесную способность – делать всё время р а з н ы х детей. В смысле, с разным генотипом.
Л а й з а Нет, ты полный идиот.
М а р к Но почему?
Л а й з а (холодно) Я не желаю больше об этом говорить.
М а р к Ну вот… А такая фантазия получилась бы.
Л а й з а (молчит, отвернувшись)
М а р к Эй.
Л а й з а (молчит)
М а р к Лайза, не обижайся.
Л а й з а (молчит)
М а р к (подходит, садится рядом) Ну не обижайся.
Л а й з а (молчит, неожиданно поворачивает голову, встревоженно) Чем это пахнет?
М а р к Где? (принюхивается) Я ничего не чую.
Л а й з а Пахнет горелым. Разве ты не чувствуешь?
М а р к (принюхивается снова) Да… вроде бы пахнет. Подожди, я схожу на кухню.
(Уходит влево, за кулисы)
Л а й з а (встает, проходит по комнате)

Освещается правый угол. Д р а м а т у р г пристально смотрит на Л а й з у.

Вбегает М а р к. Правая часть сцены вновь не освещена.

М а р к Лайза, там пожар!
Л а й з а Где?!
М а р к Внизу, где-то на третьем этаже. (Кидается к телефону) Надо позвонить в пожарную!
(Звонит. Ждет) Черт! Не берут трубку!
Л а й з а Дай я!
М а р к Да что — «ты»! Что я, пару цифр не могу правильно набрать? (звонит ещё. Ждет) Да что такое? У нас вообще телефон работает? (нажимает отбой, ждет гудка) Гудок есть…
Л а й з а Подожди. А набери-ка моих родителей.
М а р к Ну уж нет. Лучше моих. (Набирает. Ждет)
Л а й з а (молчит)
М а р к Вот черт! Не работает!
Л а й з а (молчит)
М а р к Пойдем, может помочь чем-то надо!
Л а й з а (нервничает, подходит, берет М а р к а за руку) Пойдем… Мне страшно.
М а р к Не бойся. Мы в огонь не будем соваться.

(свет гаснет)

Вновь освещается правый угол сцены. Д р а м а т у р г встает. С бокалом в руке прохаживается, размышляя.
Вновь садится. Продолжает писать.
(свет гаснет)

Освещается центральная часть сцены. Входят Л а й з а и М а р к. Они испачканы как будто сажей. Л а й з а кашляет и плачет.
Войдя, Л а й з а обессилено опускается на пол. М а р к почти падает на стул.

Л а й з а (молчит и плачет, кашель постепенно прекращается)
М а р к (потрясенно) Как это может быть? Как это может быть? Как же это может быть?
(делает паузу, нервно потирает лоб)
М а р к Все… мертвые.
М а р к Лайза. Лайза, мне это не приснилось, правда?
Л а й з а (бесцветно) Нет.
М а р к (растерянно) Боже мой… Это что же… Мы одни?
Л а й з а (молчит)
М а р к Мы… одни?
М а р к (потрясенно и тихо) Господи, з а ч т о? Это же был… просто… просто сценарий… Сценарий…
(ему перехватывает горло)
М а р к (тихо) И что теперь мне делать?
Л а й з а (неожиданно, с издевкой) Ну как же? Следовать ему.
М а р к (с испугом смотрит на неё)
Л а й з а (продолжает) Ну, что ты там хотел делать? Убить меня? Оставить одну?! (начинает кричать) Ну давай! Давай! Может, мне сразу покончить со всем?! (вскакивает, пытается бежать влево за кулисы)
М а р к (успевает схватить её)

Они падают на пол, завязывается недолгая борьба. Наконец М а р к заключает Л а й з у в объятья. Они полулежат, облокотившись спинами о кровать.

Л а й з а (рыдает на плече у М а р к а)
М а р к (успокаивающе) Ну, не плачь. Я тебя не брошу, клянусь! (плачет) Мы будем с тобой всё время вместе. Ну, не плачь… Мы теперь… будем любить друг друга до конца… (всхлипывает) наших дней… Наша любовь будет сиять в этом мире (рыдает)… как прекрасный цветок и боги…
(кричит)
будут завидовать нам…, глядя на пустынную землю!

(свет гаснет)

Освещается правый угол сцены. Д р а м а т у р г за столом вдруг неловким движением опрокидывает бокал. Бокал разбивается.

(свет гаснет).


Беллетристика, первый опыт
Я провел детство в Северной Осетии. У моей бабушки был старый кирпичный дом с садом и огородом, в котором росли два тутовых дерева. Ещё там были заросли малины и очень большая яма. Её выкопали, когда хотели построить погреб. Но погреб так и не построили, а яма осталась. Она заросла кустами, и я очень боялся в неё упасть. Она казалась мне чем-то вроде ада, и я часто просыпался от страха, когда мне снилось, что я в неё падаю.
Рядом с ней лежали одна над другой шесть или семь бетонных плит, очень старых и растрескавшихся, а у подножья этой груды росло абрикосовое дерево. Было очень здорово лежать на этих плитах, собирать тутовые ягоды и абрикосы и есть их.
Сад был огорожен от улицы забором из штакетника. Палка, просвет, палка, просвет – и так тридцать метров.
Забор был такой старый, что удивительно, как он стоял. Его приходилось непрестанно подвязывать, чтобы он не упал, и всё равно по всей длине он клонился то влево, то вправо, нагибаясь иногда очень низко.
На другой стороне от ямы росла алыча. Плоды у неё были ужасно кислые.
А рядом с ней был очень большой куст сирени. Когда он цвел, запах сирени стоял во всем доме. Даже вода пахла сиренью.
Двор был маленький, но мне всегда казалось, что он ужасно большой. Ворота тоже были очень старыми. Когда-то они были покрашены красной краской, но это было так давно, что они казались насквозь проржавевшими, хоть и были деревянными. Внутренняя сторона дома была опоясана террасой. Высохшие и потрескавшиеся балки нагревались под солнцем, и не было ничего приятнее лежать на этих широких досках и смотреть на небо или читать. Однажды я так даже уснул. Я мог запросто свалиться, но проснулся очень посвежевший и довольный.
В доме было прохладно летом и тепло зимой.
Старый осетин ещё в начале века построивший его, сам замешивал глину и лепил кирпичи для постройки. Ну и строил, конечно, сам.
Наверное, поэтому на террасе всегда жили ласточки. Они мне очень нравились, и когда птенцы падали из гнезда, я считал своим долгом сам посадить их обратно в гнездо. Ласточки- родители в это время сильно волновались.
На чердаке всегда было очень пыльно и интересно. Там лежал всякий старый хлам, в котором я мог рыться до упоения.
В доме было три комнаты. Одна использовалась как зимняя кухня и спальня. Там стояла печка.
Во второй можно было смотреть телевизор, и там были книги. Ну, и спать там было можно. А в третьей стояло две кровати и шкаф.
В шкафу лежали фотографии и лекарства, и висела всякая разная одежда.
В углу рядом со шкафом были аккуратно, друг на друге, почти вровень со шкафом, были сложены подушки и одеяла. Бабушка делала их сама – на приданое дочерям.
Но приданое почти никому не пригодилось, поэтому эти вещи сложили в большую стопку и забыли о них.
Я любил там прятаться.
Однажды я залез на самый верх этой пирамиды и, не удержавшись, свалился с неё. Я сильно прикусил язык и долго ещё не мог нормально говорить.
В каждой комнате был выход на террасу, но пользовались только двумя, и одним из них – только летом. Он вел на другую сторону дома – там, где был разбит палисадник.
В палисаднике росли цветы. Ландыши, пионы, тюльпаны и даже розы.
Мама особенно любила розы, они расцветали как раз к её дню рождения. А потом в центре палисадника посадили орех.
Он быстро вымахал в большое дерево, – мне доставляло огромное удовольствие лазить по нему и читать, расположившись в его ветвях.
В палисаднике была калитка, ведущая во двор. Рядом с ней росло ещё одно абрикосовое дерево. Оно было всё во вкусной смоле, а вот плоды у него были не такие хорошие, как у того дерева, что росло в огороде.
Зато оно расцветало самым первым и так здорово пахло!
А ещё во дворе был ветхий глиняный сарай. В нем жили куры. Ещё я любил отрабатывать на нем свой футбольный удар. Газа у нас не было, и поэтому, забив гол, я бежал и обнимался с пустым газовым баллоном, который стоял во дворе на смену.Каждую весну я следил за снегом. Сначала он сходил кое-где в огороде. Во дворе мы с бабушкой сгребали его в кучи, которые не таяли очень долго. Уже отцветал абрикос, и даже сирень, а остатки снега под сараем не сходили.
Тогда они превращались в драгоценность, в редкость, и я каждый день следил за ними, сгребал их, чтобы они подольше не растаяли.Как только теплело, вечерами мы с бабушкой выходили на крыльцо и сидели там и пили чай, здороваясь с проходящими мимо людьми, и если смотреть налево, всегда были видны синие с белым горы. Они казались очень далекими, но теперь я знаю, что они на самом деле были очень близко.

***

…А в городе вновь исчезают названия,
И шорох листвы так на шепот похож.
Не ведая слов, не мечтая о знании,
Я словно лечу…Здесь всегда идет дождь.
И небо укутано мглой — и везде
Клубится легчайшая взвесь из признаний,
Забытых открытий и пыли веков.
Здесь тайны и пепел, намёки, отчаянье,
Обрывки иллюзий и уханье сов.Мерцанье огней здесь подобно сомненью —
Так манит куда-то взмах легких ресниц.
И я иду —
Тихо,
Я в полном смятенье,
Мне хочется пасть перед городом ниц —
И стать его частью,
Его привиденьем,
Его постояльцем,
Его мертвецом….А город в загадочном оцепенении
Лишает надежды своим древним лицом.
3.04.2006 — 21:34

***
Растекаясь коромыслом
Вокруг моря,
Город тонет
В зыбкой почве тонким мысом
От бессмертия к неволе.
И одев гранитный фартук
Реку в город
Льет вода.
И дробясь, терзает карту,
Отрезая острова.
Город жаден до несчастных,
Сумасшедших
И бомжей,
С наслажденьем оттеняя
Ими
Роскошь площадей.И укрывшись плотным смогом
От бесчестия и снега
Город молит, город стонет,
Ждет причастия от неба.
14.12.2006 — 15:52

***
Женское лицо
В твоих ладонях.
Сорванный цветок счастлив
Только однажды.
31.12.2008 — 05:26

ВДАЛИ
Я люблю вглядываться вдаль, туда,
Где горизонт обнимает человечество.
Я люблю вглядываться вдаль, туда,
Где поют синие вихри.
Я люблю вглядываться вдаль, туда,
Где темнота говорит с вечностью.
Я люблю вглядываться вдаль, туда,
Где счастье сливается с судьбой.Я люблю ждать, вглядываясь вдаль: чего?
Счастья? Друга? – Чуда.
Я люблю мечтать, вглядываясь вдаль: о чём?
О чуде? О счастье? – О любви.
Я верю, вглядываясь вдаль: во что?
Что чудо случится? Что мечта исполнится?
– Что счастье рядом.

***
Апрельские ветры
Взъерошат все перья
На птицах сидящих;
Ударят в окно.Но я уйду первым,
И ветры посмертно
Меня облетят –
Не снять им оков.Как жалко, как мерзко –
Но верю я,
Свыше
Направлен мой сон.…расплываясь по крыше, стучит мне так редкоМой дождь, мое сердце, мой дождь, мое сердце,
Мой дождь, мое сердце, мой дождь, мое сердце…

****
Сублимированное топливо —
Вот тема возвышенная белого стиха. Или верлибра?
Неважно, ведь если сироты вы,
Поймете тогда, что это всё — чепуха.
Как минимум, нужно сиротам
(Надеюсь, не вам, мой любимый читатель),
Отпор дать врагам и кислотам,
Так скажет сирОта вам всякий.
И в деле вот этом нелегком
Поможет ему заботливо
Не мыло, нет, не веревка —
А сублимированное топливо!



Сул Калибур =)
посв. Сhica-Pica
Рафаэль и Мицурига
Нам без вас не жить ни мига.
Мицурига саблю точит,
В Рафаэле всё клокочет.
Замерли мы в напряженье
В ожидании движенья.
Каждый бой начет атакой,
Но красивой, а не дракой.В центре каменного круга
Убивают всласть друг друга
Два героя — супер-лига —
Рафаэль и Мицурига.И удары здесь смертельны,
Но не меркнет свет в глазах.
Ведь как души вы — бестельны,
Вам не ведом вечный страх.

Ночь уходит, бой упорен,
А экран как сажа черен
Нам без вас не жить ни мига
Рафаэль и Мицурига.

Шурф и Александр в соавторстве.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Upcoming Events

Нет предстоящих событий

%d такие блоггеры, как: